 Есть люди, чья деятельность ставит их в один ряд с
личностями, вошедшими в историю уже при жизни. И дело здесь вовсе не в количестве новых открытий и даже не в
кажущемся отсутствии у предшественников настоящего вкуса к эксперименту и обобщениям.
Достоинство таких людей в ином. Оказавшись в фокусе пересечения сложных социальных и культурных процессов и
достигнув понимания происходящего, они начинают интегрировать эти процессы и, по сути, оказывают влияние
на формирование целых направлений в развитии культуры и цивилизации, которые, в свою очередь,
невольно ассоциируются с именами этих людей.
К числу таких сложных и неоднозначных фигур ХХ века, несомненно, следует отнести и личность Михаила Максимовича Литвинова. В нем удивительным образом соединились: романтизм 30-х и позитивизм 70-х, максимализм декабристов и тонкое ощущение культуры ХХ века, математическая пунктуальность и живая острота впечатлений. Видимо поэтому, суровая нелюбовь к абстрактной философии мирно соседствует в нем с восторженным любованием всякой оригинальной идеей или неординарной личностью. Вместе с тем, его романтическая вера в презумпцию невиновности и доверчивость уживаются с осторожностью и разборчивостью в людях.
В судьбе Михаила Максимовича Литвинова, подобно векторам прослеживаются три составляющих: авиация, математика и искусство. Нельзя сказать, что в каждом из этих направлений он стремился к абсолюту. Но, глубоко связав себя с этими профессиями, он, суммировав накопленные за годы знания, привнес их в совершенно новую область, которая на первый взгляд кому-то даже могла казаться несерьезной. И здесь оказала добрую услугу его природная ироничность. Он связал свою судьбу с оригами, привнеся в это искусство новое содержание.
К сожалению, складывание из бумаги, пока еще редко воспринимается как настоящее искусство. Чудесные превращения бумажного листа в шляпу или кораблик восхищают людей, но мало кто из них догадывается о том, что большинство упаковочных коробок для современных товаров и даже целые конструкции зданий сделаны по тем же правилам, что и бумажные кораблики.
Не будучи инженером, математиком и художником, одновременно, нельзя понять всей гениальной простоты метода, благодаря которому плоская поверхность в руках мастера оригами может превратиться в сложнейшую пространственную конструкцию. Учитывая превосходные свойства бумаги, позволяющие легко складывать, резать и склеивать этот материал, его издавна использовали для архитектурного макетирования и декоративного моделирования. В самом деле, прежде чем изготавливать даже опытный образец изделия или сооружения, гораздо легче сначала сделать его макет из бумаги. По этой же причине бумагу применяют при изготовлении шаблонов, выкроек и трафаретов. И тем более трудно себе представить без этого материала вырезание силуэтов, составление коллажей и аппликаций.
Искусство оригами, напротив, полностью исключает вырезание, склеивание и, уж тем более, вытягивание поверхности. Из всех возможных способов в классическом оригами допускается только изгибание и складывание. Это ограничение бесконечно усложняет задачу моделирования формы, но, с другой стороны, заставляет мастера неожиданно для самого себя раскрывать такие возможности материала, которые во всех иных способах работы с ним оставались невостребованными.
Изначальная тонкость бумаги делает наложение слоев почти незаметным. А такие качества как целостность и многовариантность конструкции, ее принципиальная обратимость на любом этапе построения формы, "генетическое" единство различных форм, содержательная, знаковая насыщенность и лаконичность образов открывают перед автором как художественно-стилистические, так и бескрайние технологические возможности бумаги.
Но, к сожалению, даже знатоки оригами не всегда задумываются над этим. Обычно, складывание рассматривается, прежде всего, как тонкое рукоделие, повторение по схемам уже известных конструкций фигурок или придумывание новых.
Очень важными признаками классического японского искусства являются выбор бумаги и ее декоративная обработка. Кроме этого, очень важно учитывать аккуратность, соразмерность формы, сочетание отдельных фигур в сюжетных композициях.
Но для Михаила Максимовича более важным представилось то, что в основе бумажных фигур лежат так называемые складчатые структуры (сложные геометрические рельефы), созданные из единой поверхности. Изначально имея художественную природу, они, в то же время, являются результатом инженерной мысли.
Стало очевидным, что математическое понимание оригами допускает абстрагирование поверхности от материала, а топологические складчатые трансформации листа могут быть дополнены введением конструкционно-оправданных сечений поверхности и расширением ее понимания из плоской, в криволинейную, в оболочку замкнутого объема, в трехмерную конструкцию и т.д.
Исходя из этого, Михаил Максимович предложил ввести понятие "оригамика", произведя тем самым идеологическое и стилистическое соединение оригами с выдающимися достижениями неэвклидовой геометрии, современного искусства и новейших технологий. Фактически же, он открыл новый предмет изучения, которого прежде просто не было.
Разумеется, были элементы, составляющие "оригамику", были люди, школы и книги, описывающие отдельные математические и конструктивные возможности оригами, были, по видимому и попытки понять необходимость этого синтеза.
Но именно Литвинов первым не только сформулировал понятие "оригамики", но и показал, научил и создал в России новое движение единомышленников, объединив их вокруг учебно-художественного Центра Оригами, впоследствии преобразованного в Московский Клуб Оригами. При этом он не только провозгласил синтез, но и настойчиво преодолел инерцию разделения традиционного японского искусства и технического использования складчатых структур.
Таким образом, оригами из невинной игры и ремесла превратилось в интеллектуальное занятие, чья энергия массового увлечения направилась в сторону научного и художественного творчества. Оригами стало постепенно сливаться с современной культурой и технологиями третьего тысячелетия.
С какой бы стороны не рассматривать в дальнейшем творчество Михаила Максимовича, эти достижения уже достаточны, чтобы уверенно сказать, что оригами, в новом его понимании, и личность Литвинова неотделимы друг от друга.
|
|
|
